Творческое объединение
Организация

                                  Пагуошское движение

Преодолевая барьеры

   Пагуошское движение возникло как реакция ученых на опасность применения ядерного оружия.

   Как только атомная бомба перестала быть тайной, ученые, принимавшие участие в ее создании, стали требовать международного контроля над ее использованием. Самыми активными из них были лауреат Нобелевской премии Фредерик Жолио-Кюри и известный английский философ лауреат Нобелевской премии по литературе лорд Бертран Рассел.

   23 декабря 1954 года потрясенный испытанием водородной бомбы на атолле Бикини Рассел выступил по британскому радио со ставшей знаменитой речью «Угроза человечеству». Множество людей, которые ранее не осознавали масштабов угрозы, заинтересовались этим вопросом. Вскоре Фредерик Жолио-Кюри предложил Расселу подготовить заявление ученых всего мира об опасности возникновения ядерной войны. «Угрожающая человечеству опасность так велика, — писал он, — что я считаю настоятельно необходимым, чтобы деятели науки объединились для подготовки совместного объективного заявления на эту тему».

   Рассел решил, что такое обращение должны подписать крупнейшие ученые и, прежде всего, Альберт Эйнштейн, которого он считал не только великим ученым, но и великим гражданином мира.

   Эйнштейн встретил идею Рассела положительно и назвал нескольких ученых, чьи подписи также могли бы стоять под текстом. Весной 1955 года Рассел направил ему письмо с проектом документа, но 18 апреля Эйнштейн умер. Известие о его кончине застало Рассела в самолете, когда он летел из Рима в Париж. Он был удручен не только уходом из жизни великого физика, но и тем, что не удалось заручиться его авторитетной поддержкой. Однако через несколько дней, разбирая почту, Рассел обнаружил письмо, в котором находился составленный им текст с собственноручной подписью Эйнштейна. Это означало, что работу необходимо продолжать.

   Так появился знаменитый Манифест Рассела — Эйнштейна. Он был обнародован на специально созванной пресс-конференции, состоявшейся 9 июля 1955 года в самом большом в то время пресс-центре Лондона — «Кекстон-холле».

   «Единственная надежда для человечества, — говорилось в Манифесте, — это покончить с войнами. Мы должны научиться мыслить по-новому… Перед нами лежит путь непрерывного прогресса, счастья, знания и мудрости. Изберём ли мы вместо этого смерть только потому, что не можем забыть наших ссор? Мы обращаемся как люди к людям: помните о том, что вы принадлежите к роду человеческому и забудьте обо всём остальном. Если вы сможете сделать это, то перед вами открыт путь в новый рай; если вы это не сделаете, то перед вами опасность всеобщей гибели».

   В заключение Манифеста предлагалось созвать международную конференцию ученых.

   Следует подчеркнуть, что и в нашей стране ученые, связанные с созданием водородной бомбы, были озабочены созданием и процессом ее использования. Анатолий Петрович Александров рассказывал: «Когда Игорь Васильевич (Курчатов) вернулся после этих испытаний (водородной бомбы) в Москву, я поразился каким-то его совершенно непривычным видом. Я спросил, что с ним, он ответил: „Анатолиус! Это было такое чудовищное зрелище! Нельзя допустить, чтобы это оружие начали применять“. Он глубоко переживал ужас, который охватил его, когда он осмыслил результат испытаний. Он стал рассуждать о запрете ядерного оружия. Начались разговоры о мирном использовании атомной энергии»[120].

   Известный канадский промышленник Сайрус Итон выразил готовность принять ученых в своем поместье в Пагуоше на восточном побережье Канады. Таким образом, маленькая деревушка Пагуош дала имя международному движению.

   Конференция в Пагуоше состоялась 7–11 июля 1957 года. Из СССР в Пагуош приехали академики Топчиев[121] и Скобельцын[122]. Среди приглашенных на встречу был и Петр Леонидович Капица, однако ЦК КПСС не дало согласие на его участие. Несколькими годами позже отец включился в Пагуошское движение и с 1960 года и до самой смерти был его активным членом.

Вспоминает профессор Ротблат[123]

   «В то время Пагуош был маленькой деревушкой. Заседания проходили в специально переоборудованной церкви, несколько примитивной, но уютной. Поскольку в Пагуоше пойти было некуда, все время участники проводили вместе, беседуя по многим вопросам. Это очень помогло им ближе узнать друг друга. Мы опасались, что атмосфера, порожденная враждебной пропагандой в условиях холодной войны, и существующие расхождения усилят конфронтацию с советскими учеными. Но оказалось, что мы сумели найти взаимопонимание по многим аспектам нашей повестки; это произошло по разным причинам, но, с моей точки зрения, основным было то, что во встрече участвовали именно ученые. Во-первых, мы знали друг друга по нашей научной деятельности либо лично, либо по публикациям и готовы были распространить доверие и откровенность коллег на обсуждение политических вопросов. Во-вторых, мы с самого начала решили, что будем обсуждать эти проблемы, используя только научный подход, рациональный анализ и объективное исследование. Когда 22 ученых из 10 стран, представлявшие как обе стороны политического барьера, так и нейтральную позицию (США, СССР, Великобритания и Китай, Франция и Польша, Австрия, Австралия, Канада и Япония), встретились в Пагуоше, мы не осознавали, что тем самым будет положено начало новому международному движению»:

   Все участники конференции выступали в личном качестве, а не представляли свою страну или организацию, в которой они работали. Это стало непреложным правилом для последующих встреч в рамках Пагуошского движения.

   В 1958 году на 3-й Пагуошской конференции в Вене была принята декларация «Ответственность ученых», определившая принципы деятельности Пагуошского движения. В ней отмечалось, что знание своего дела позволяет ученым заранее предвидеть опасности, вытекающие из развития естествознания, и ясно представлять связанные с ними перспективы. Ученые обладают особыми правами и вместе с тем несут особую ответственность за решение самой жгучей проблемы нашего времени.

i_155.jpg

С профессором Бернардом Фельдом (генеральный секретарь Пагуоша). Венеция. Август 1983 г.

i_156.jpg

C Л. А. Арцимовичем

i_157.jpg

47-я Пагуошская конференция. Лиллехаммер, Норвегия. Август 1997 г.

   Благодаря Пагуошскому движению, удалось установить доверительные отношения между учеными Запада и Востока и начать прямой диалог ученых с политиками.

   Моя первая встреча с Пагуошем была довольно неожиданной. Приближался Новый 1968 год, как вдруг позвонил Лев Андреевич Арцимович, и несколько таинственным тоном пригласил нас с Таней в Дом ученых. Это как-то не входило в наши планы, мы собирались встречать Новый год, как обычно, в кругу семьи, но он настоял, не объясняя причин. Что за компания нас там ждет, он не сказал, но настоятельно посоветовал не отказываться. К назначенному часу мы приехали на Кропоткинскую и в Белой гостиной оказались в обществе американской делегации Пагуоша во главе с профессором Генри Киссинджером, который к тому моменту еще не стал советником президента США по национальной безопасности и Государственным секретарем. Дело в том, что Лев Андреевич был активным участником Пагуошского движения. Там же были Гольданские[124], Георгий Аркадьевич Арбатов и ряд других лиц. Положение было несколько искусственным, несмотря на обильный стол и множество напитков. Беседой полностью завладел Лев Андреевич, которому дискуссия с Киссинджером явно доставляла удовольствие, особенно тогда, когда его ясные и иногда парадоксальные аргументы ученого сталкивались с позицией политика и дипломата. Но именно в этом состоял смысл Пагуошских встреч. Они имели своей целью не столько переговоры, сколько достижение понимания путем диалога.

   Быстрота реакции и четкость позиции делали Л. А. Арцимовича незаменимым участником подобных встреч. Позднее от очень многих ученых мне приходилось слышать о его выдающемся вкладе в установление и развитие взаимопонимания между учеными разных стран. По-видимому, самым значительным его вкладом была идея так называемых черных ящиков, которые могли служить средством проверки выполнения договоренности о прекращении испытаний ядерного оружия.

   Принимать активное участие в Пагуошских встречах я начал с 1977 года. Мне приходилось делать сообщения по проблеме опасности ядерного оружия как глобального явления и о влиянии и роли средств массовой информации, что в то время было мне особенно близко, поскольку я уже несколько лет активно работал на телевидении. Я даже сделал полуиронический-полусерьезный доклад «Science, Society and Television»[125], в котором сравнивал телевидение с атомной бомбой. Оказывается, энергия, которая выделяется в том и в другом случае, примерно одинакова, только атомная бомба выбрасывает ее в ничтожные доли секунды, а телевидение излучает энергию непрерывно и воздействует на сознание и поведение людей в немалой степени. Статья была опубликована в трудах Пагуоша, правда только по-английски.

   За работой конференций следило бдительное око спецслужб — и наших и американских — но, несмотря на это, а может быть и благодаря этому, разговоры были очень откровенные и поучительные. На самом деле ничего секретного в наших заседаниях не было, но понимание того, что за всем наблюдают спецслужбы, делало их более ответственными. Материалы докладывались куда надо, и это был своеобразный и очень важный канал информации.

   Встречи проходили в разных местах. Памятная мне юбилейная встреча была в деревне Пагуош в Канаде, где я познакомился с Александром Николаевичем Яковлевым[126], который тогда был там послом, и после конференции он пригласил меня несколько дней быть его гостем в Оттаве. До этого Александр Николаевич заведовал отделом пропаганды ЦК, который определял идеологию нашего телевидения. В 1973 Яковлев оказался неугодным и был отправлен в почетную ссылку послом в Канаду, но в бывшем его отделе остались замечательные люди. Я вспоминаю Григория Огарева, Евгения Велтистова, Виктора Суханова, которые оказывали мне существенную поддержку, и без чего бы не состоялось «Очевидное — невероятное».

   Пагуош был одним из важных каналов взаимодействия науки с властями. Он никогда не обладал особой публичностью, хотя и регулярно публиковал заявления, в основном результаты работы распространилась в политических и военных кругах.

i_158.jpg

А. А. Капица, Н. Н. Семенова, М. Н. Семенова, В. И. Гольданский

   В 1987 году я стал заместителем председателя Российского Пагуошского комитета и членом Совета Пагуошского движения ученых. Председателем же был избран мой старый друг Виталий Иосифович Гольданский.

   Витю я помню с Казани, куда он после ранения выбрался из Ленинграда по Дороге жизни. В Казань он прибыл зимой в крайне истощенном состоянии и весил всего 40 килограммов. Мы изредка встречались, но пятилетняя разница в годах мешала нашему общению.

   Институт химической физики, директором которого был Николай Николаевич Семенов, находился в Москве, рядом с ИФП, в большом дворце екатерининского вельможи XVIII в., в котором до войны помещался Музей народов СССР. Территорию институтов разделял забор, но в нем была калитка, так что Петр Леонидович и Николай Николаевич могли ходить друг к другу в гости. Ведь они дружили с юности, а Наталия Николаевна Семенова училась в одной школе с моей матерью и в значительной мере способствовала ее знакомству с отцом и тем самым моему появлению на свет. Тогда же, одновременно со мной, у Николая Николаевича и Наталии Николаевны родилась дочь Милочка и немудрено, что нас, даже до нашего рождения, уже сосватали.

   Однако матримониальные планы родителей были разрушены Витей, который, несомненно, был самым остроумным молодым человеком в нашей компании и уже тогда многообещающим ученым. В 1947 году он женился на Миле, а через два года я женился на Тане. Так в веселой и непринужденной обстановке нашей молодости я вновь познакомился с Витей, но наиболее важные и существенные контакты возникли тогда, когда мы оказались, вовлеченными в Пагуошское движение ученых.

   Витя с блеском представлял нашу страну в этой организации; с его разносторонними знаниями ученого он, несомненно, был очень подходящим участником подобных дискуссий. Обладая острым умом и великолепной памятью, он иногда вспоминал самые невероятные эпизоды из истории и литературы, а развитое чувство юмора позволяло ему сглаживать противоречия, которые часто возникали от взаимного непонимания сторон. Это было особенно важно в таких ситуациях, когда необходимое чувство доверия и общности взглядов только возникало: ведь миропонимание ученых имеет общие корни и потому универсально. В 1995 году Пагуош был удостоен Нобелевской премии мира, и мы все — Витя с Милой и я с Таней — были приглашены в Осло на торжественный акт вручения премии Пагуошскому движению и его президенту сэру Джозефу Ротблату.

   В 1983 году Витя стал лауреатом международной премии имени А. П. Карпинского, которая присуждается германским фондом Топфера. По этому поводу мы приехали в Ленинград, где в торжественной обстановке проходило вручение этой престижной премии. Мы тогда поразились обилию друзей Вити — и друзей его молодости, и соратников по войне, которые собрались в здании Академии наук на Васильевском острове.

   После смерти Виталия Иосифовича в 2001 году председателем Российского Пагуошского комитета стал академик Юрий Алексеевич Рыжов[127].

   Мы с ним были знакомы еще со времен работы в ЦАГИ. Он занимался вопросами аэродинамики, потом был ректором МАИ, а после 1993 года Ельцин предложил ему стать премьер-министром, но он отказался, и тогда его назначили послом во Францию. Это одна из самых высоких дипломатических должностей, и назначение туда Рыжова стало для всех неожиданным.

i_159.jpg

Ю. А. Рыжов, председатель Национального пагуошского российского комитета ученых

   Вскоре после этого, в 1994 году был открыт туннель под Ламаншем, его строителям была присуждена Золотая медаль имени Шухова[128], и мне поручили вручить им эту награду. Тогда мы с Юрием Алексеевичем на поезде проехали по этому туннелю из Парижа в Лондон, и я должен признать, что это действительно выдающееся инженерное сооружение. Хотя первые попытки построить его относятся еще ко времени Наполеона.

   Рыжов решил использовать здание советского посольства для общекультурных целей, и одной из первых была идея устроить там выставку Зинаиды Серебряковой. Это выдающаяся русская художница, которая эмигрировала в Париж и всю вторую половину жизни провела во Франции. У нее было четверо детей, из которых двое остались в России; муж ее, железнодорожный инженер, погиб во время Гражданской войны от тифа. Ее старшая дочь была главным художником Художественного театра в Москве и вошла в историю этого театра.

   Выставка состоялась в марте 1995 года, там были представлены в основном произведения, написанные во Франции, и к ее открытию был издан замечательный каталог. Во Франции жила дочь Серебряковой Катя, которая очень помогла в подготовке выставки. А сын, художник, специализировавшийся на миниатюрах, почти с фотографической точностью изображавших интерьеры разных знаменитых зданий Франции — дворцов, храмов — умер незадолго до открытия выставки и так ее и не увидел. Я принимал участие в подготовке выставки, живопись Серебряковой произвела на меня такое впечатление, что я даже, назвавшись искусствоведом, написал для каталога небольшой очерк.



Еще - Сергей Капица

Акваланги и аквалангисты
Система Физтеха

Еще - СССР

“Волжские” страдания доцента
17 июля
У меня родился негритенок
Мои одноклассники
Корни
Участники из СССР в первых рядах!

Другие статьи

Сальвадор Дали
Тянь-шаньская агитбригада
Милитари 2
Акваланги и аквалангисты
У меня родился негритенок
Принцип "Без пятнадцати семь"